крошки между зубов цвета стеариновой кислоты - первое, что он про нее помнит. дочь иеффая не поет колыбельные, не пахнет райс криспи тритс, ее редкие поцелуи - едкий, время от времени почти клевок - почти как саур патч; украдкой пробует их на вкус в два года, кисло. обреченная оплакивать девственность тряпичной куклой растягивается на выеденном клопами ковре, когда он говорит: не трогай, малой, она сейчас с ангелами разговаривает.
эйд трогает.
иногда, закрывая глаза, представляет, как она опускает руки в ведро с кислотно-синим гелем джуси дроп гамми диперз; на вкус ежевичный, впрочем, откуда ему знать. пальцы липкие; когда-то потом он обязательно выучит. молитвой от зубов отскакивает: некроз. отскакивает: казеозный. отскакивает: апоптоз. ударения расставлять он не учит, говорит только 'не трогай'. но эйд трогает. сейчас она все еще горячая, как батареи в январе. как отцовская затрещина. как случайно разлитый на руку папочкин прекурсор.
между делом, было еще что-то до. кривая текстура линолеума на кухне - важная константа; узор под дерево то тут, то там в каплях - пахнет жженой резиной, утром холодный. вечерами под ним греются трубы, эйд закрывает глаза под склизкое бххххх. один. два. пять - завитки он разглядывает часами, монотонно пересчитывает сучки: сорок два от холодильника до двери. и еще тридцать восемь от плиты до окна. она называет это 'твоими дурацкими штучками'. папочка не называет никак.
когда дрейк появился впервые эйд сказать не может; время он меряет не часами. время он меряет событиями: до дрейка. после дрейка. во время дрейка. руки-лопаты зарываются в свисающую до груди бороду, и весь он - аллен гинзберг, в поисках золота, в поисках последних крошек, пожирающей все карциномой рассыпанных на грязном постельном белье. в первый раз он приносит кремовый хершис. эйд запоминает обертку - белую с синим кантом. запоминает, как складывает ее по диагонали ровно пополам. потом еще раз. и еще.
из кольта эм тысяча девятьсот одиннадцать дрейк стреляет по банкам; смех его заполняет комнату скрежещем звуком передергивающегося затвора. на каждой гласной одиннадцатимиллиметровый калибр отстреливает эйду по пальцу. смеется: ты че, мол, малой, как ненормальный что ли?
(да, наверное. но вслух об этом не говорят)
когда дрейк появился впервые, эйд на всю жизнь выучил едкий запах пэлл мэл, мертвенно-желтым навсегда въевшийся в подушечки его грубых пальцев. тошнотворную какофонию ароматов, смешанных с эксон мобайл эйд вдыхает смело во время дрейка. стойко перенося аккуратные, почти нежные поглаживания, эйд считает секунды. семь секунд его рука зарывается в мягкие пшеничного цвета волосы. три секунды пауза. снова семь. все ломается, когда за ней захлопывается хлипкая металлическая дверь; она сбивает ноги, бежит к чаше опьянения, а папочка подкуривает сигарету и говорит тихо. говорит смиренно. говорит: ты большой молодец, эйд, я горжусь тобой. развлеки дядю дрейка, ладно?
эйд развлекает.
своему золотому тельцу поклоняется клинически, увлеченно рассказывает про узоры на линолеуме. когда трясущимися от омерзительной бурой кашицы, гуляющей по строме, пальцами дрейк расстегивает ремень, эйд считает трещины на потолке - шестьдесят три над диваном. в ушах напев с покрытой пылью нелепой боп-пластинки, сбивчивое: хороший мальчик. тихий мальчик.
(хороший, да. тихий - всегда)
после дрейка мистер паркер был хуже; он не шепчет, говорит сразу, мол, закрой глаза и думай о хорошем.
эйд думает.
в отличие от дочи иеффая образы у него не библейские. в десять он представляет; представляет вместо сиплого хрипа над левым ухом зацикленный мотив иннер серкл - плохие парни, что вы будете делать? представляет, как металлическая дверь слетает с петель. как нелепую тишину барака разрезает громкий крик: не двигаться. или замрите на месте. или дернись еще хоть один раз, и я отстрелю тебе яйца.
представляет, как офицер говорит ему you're safe now, kid.
представляет холодный, обжигающий кожу на руке металл его значка.
представляет за занавешенным окном свет синих мигалок.
ему двенадцать, когда ее находят на полу в ванной. папочка завывает - не смотри туда, малой, блять, не надо.
эйд смотрит.
на руках у нее кто-то вывел карту бостонского метро - вены синие. голова под странным углом; глаза открыты. эйд на всю жизнь запоминает цвет кафеля - грязно-бежевый. номер плитки 47b. семь плиток от ванны до унитаза.
эйда с толку сбивают вставки. ежевичный, аметистовый, чароитовый; в лицо смотрит почти хэтчет. копия сшита долосовыми нитками, папочка в наркотическом делирии прокусывает язык в районе помойки на джефферсон, а эйд слышит, как он говорит - все бабы одинаковые; у них на уме только как подгадить. нервно сглатывает, - цикломеновый, лиловый, фиалковый - ваше последнее слово: вы даете зипрексу?
наручники не надевают, только в автобус заталкивают несдержанно. на значке - офицер доусон, и этот офицер доусон почти по-отечески (а это для эйда рудимент) треплет его по плечу: сынок, поторопись - взглядом елозит под одеждой, пальцами выводит филигранные узоры на холодной стали.
офицер доусон присаживается на корточки.
как тебя зовут, парень?
эйд китлер, сэр. вы арестуете моего папу?
а ты хочешь, чтобы я его арестовал?
эйд молчит.
считает пуговицы на форме офицера доусона - восемь, две на воротнике серебристые, остальные латунные.
навсегда зажги в сердцах всех людей твоих огонь твоей божественной любви, - каждое утро в линкольн хиллс начинается не с кремового хершис под подушкой. коричневато-черный, красновато-черный, почти черный. громкоговоритель транслирует божественную милость с непосредственностью нью вэйв классикс. вместо освобождения салага и змей как под копирку - и папочка, и дрейк, и мистер паркер; назло эйд кричит: да не больно мне, уебки, мой отец как-то раскаленную головешку засунул мне в открытую рану. (хахаха хх а почему не в очко??)
в линкольн хиллс были свои правила.
эйд учит.
не жаловаться на старших ребят. не плакать слишком громко.
в линкольн хиллс имен нет, теперь его кличут просто - инвалидом. как-то раз консультант неаккуратно роняет, мол, психологические тесты показывают затруднения в социальной адаптации.
(код вежливый для 'странный')
на ночь вместо эдаулт свим и пустых бутылок никео-константинопольский символ веры. у эйда символ веры, впрочем, свой. вместо креста - поджаренный хрен дрейка; каждую ночь он скармливает его ротвейлеру, скармливает его ретриверу, скармливает его венгерской выжле. хрен дрейка - хватит пялиться и развлеки мистера паркера, дерьмо неблагодарное - больше не такой гадкий и обрюзгший, каким его помнит эйд; подержи его во рту, малой, ему надо немного помочь. хрен дрейка не обсидиановый и не ониксовый, каждую ночь он просто черный без полумер и оттенков. черный, как смерть, черный, как раскрошившиеся от крэка зубы папочки.
из 1460 дней в обители веры и раскаяния, эйд падает на пол бесчисленное количество раз; пытается сосчитать узоры на линолеуме и сбивается день за днем. змей однажды плюется в лицо скисшим молоком и ржет противно, рассказывает за обедом, мол, инвалидик всю ночь брыкался в кровати и звал мамочку! бьюсь об заклад он простынь обоссал, за ужином спрошу у миссис хопкинс.
из 1460 грубых заискиваний и ссадин на всеуслышанье эйд вопрос выносит только один: сможешь меня встретить? папочка, а мама до сих пор разговаривает с ангелами? они ей хоть отвечают? аппарат абонента выключен или находится в глубоком приходе после вымоченной в бензине флакки. а может умер, кто его знает. между прочим, эйда это не интересует, он привык оставаться один.
где-то к двадцати трем эйд знает.
знает наизусть все химикаты - лусол ай си, оксиклин максфорс и простая хлорка в пропорции один к десяти. знает, как определить срок разложения по запаху; на третий день сладковатый. кислый на пятый. после двух недель почти нейтральный. на первом вызове старый мексиканец рауль затягивается и пучит глаза. говорит: тебе нормально, чико? ты че-то не блюешь. все новички блюют.
эйду нормально. даже странно нормально. руки делают свое дело - схема четыре квадрата, убирать слева направо, сверху вниз концентрическими кругами. рауль качает головой: ты, блять, робот что ли?
афтермэт приезжают последними (ну, рассказывает, после копов); иногда он видит офицеров. молодых, в новенькой форме - значки блестят. каждый неловко прячет взгляд, когда эйд проходит мимо с ведром химикатов и испачканной красным шваброй.
эйд представляет.
к слову, в какой-то другой жизни он и правда стоит по ту сторону ленты и говорит свидетелям - все будет хорошо, мы во всем разберемся. выламывает металлическую дверь и разрезает нелепую тишину барака своим криком. кричит что-то вроде не двигаться. или замрите на месте. или дернись еще хоть один раз, и я отстрелю тебе яйца.
врывается в квартиру, где девятилетний пацан горько плачет на полу и говорит
you're safe now, kid
говорит себе; впрочем, это неправда.
